История интереса к даосской традиции в России — это пёстрая палитра. И эта история отражает изменение состояния общества. Дао — как вода — отражает тебе то, кто ты есть. И каждый человек видит в этом потоке себя. И каждый народ, общество, узнаёт в Дао свои черты.
Первый перевод Дао дэ цзин был выполнен православным миссионером архимандритом Даниилом (Дмитрием Петровичем Сивилловым) в 1828 году. Но его перевод так и не был опубликован. Лишь в нашем веке академические китаеведы начинают обращаться к исследованию этого интереснейшего документа — как примера первой попытки осмысления даосизма русским человеком. Как и первые британские переводы — текст в большой степени содержит в себе сильную искреннюю попытку увидеть, разглядеть в Дао — Бога, а Дэ — Благодать. Найти в текучей ткани Дао дэ цзин — себя, свою веру.
Вторая попытка перевода была совершена тоже Даниилом, но другим. Даниил Петрович Конисси (то есть Масутаро Конисси) был светским проповедником православия в Японии, выпускником Токийской духовной семинарии. Его связь с Россией и русским языком привела его к знакомству с учением Льва Толстого — «толстовства». Даниил Петрович узнал, что Лев Николаевич живо интересуется китайской философией, Дао дэ цзин (опираясь на европейские переводы). Принцип у-вэй казался Толстому созвучным его идеалам не-насилия. И Масутаро Конисси, став горячим последователем Толстого, которого он никогда не видел вживую, решил сделать своему духовному авторитету подарок — перевести на русский Дао дэ цзин напрямую с китайского. Конечно, даже образованный японец не смог бы с листа понять трактат на древнем классическом китайском с его архаизмами и образностью. Поэтому, делая перевод с древнекитайского, он, скорее всего, опирался на те же европейские переводы, которыми уже был увлечён граф Толстой.
В 1893–94 году Даниил Петрович Конисси передаёт через общих знакомых свой перевод Льву Николаевичу, а затем и сам приезжает в Ясную Поляну. Надо понимать, что весь этот путь для Масутаро Конисси был путём разрыва со своим православным сообществом. Хоть он и не был посвящён в священнический сан, его проповедническая роль в японской православной миссии была важной вехой в его пути. Всё это увлечение толстовством и сама поездка положила конец его связи с православным сообществом. Толстого и его взгляды уже дурно принимали в официальной церкви. Ирония. Разрыв с православием у Конисси возник не из-за интереса к Дао дэ цзин, а из-за интереса к философским идеям русского писателя.
Лев Николаевич, конечно, не обладая выучкой тщательного лингвиста и китаеведа, а будучи харизматичным автором и страстным гуру, отредактировал в переводе Конисси практически всё. По сути искренний дар ученика стал платформой для славы учителя. После «литературной обработки» текст стал фактически манифестом взглядов Толстого, которые и так уже у него сформировались под влиянием немецких и французских переводов Дао дэ цзин. Именно в них он нашёл подтверждение своим идеям непротивления, опрощения, критики государства. И именно под свои взгляды он переписал черновик Конисси. В 1984 году был издан тираж: «Тао-Те-Кинг, или Писание о нравственности», автор Лао-Си, переводчик Даниил Петрович Конисси, редактор Лев Николаевич Толстой. Текст был опубликован в качестве очередного выпуска журнала «Вопросы философии и психологии», тиражом около 1000 экземпляров.
В 1908 году Константин Дмитриевич Бальмонт опубликовал поэтическое переложение Дао дэ цзин. Это было частью большого сборника «Гимны, пѣсни и замыслы древнихъ», в котором он в стихах переписал тексты и эпосы разных народов и культур. Его взгляд был совершенно иным, чем у Толстого.
Толстой видел в Дао дэ цзин наставление по нравственности, призыв к ненасилию, непротивлению. Для Бальмонта Дао дэ цзин чувствовался как намёк на неописуемое. Взгляд творцов Серебряного века был заряжен мистическими и эзотерическими идеями о поиске ключа доступа к истинной, высшей реальности. Мир многослоен и многомерен. Наш видимый мир — это лишь одно из проявлений или отражений чего-то, что вне нашего непосредственного восприятия. Но эту высшую реальность невозможно описать словами. Её можно почувствовать, на неё можно намекнуть. Искусство может быть способом выражением интуиций о чём-то большем. Слова не могут точно описать многомерность и инаковость, они слишком неуклюжий инструмент для этого. Но поэт может так вывернуть слова, может заставить их плясать такой причудивый танец, что сквозь узор слов можно сердцем, интуитивно воспринять больший мир, можно пережить мистическое прозрение в то, что вне слов и понятий.
Поэтическое переложение Бальмонта не было полным переводом. В его текст вошло лишь 14 глав из 81-ой.
Творцам Серебряного века было тесно в рамках идеологии официальной церкви. Они чувствовали что-то большее. Они тянулись к Востоку, к другим древним текстам. Они нащупывали образы и интуиции в китайских, индийских, скандинавских, египетских, мексиканских, иранских древних текстах. Ярчайшим флагманом той эпохи оказалась Елена Петровна Блаватская, которая ещё в 19-м веке, практически при полном вакууме достоверных представлений о древних традициях, собрав крупицы доступных идей и соединив их со своими интуициями и прозрениями, создала своё учение Теософии.
Чего не было у них и что есть у нас. У них из всей даосской классики был переведён только Дао дэ цзин. Но это далеко не весь даосизм. У них не было ни Чжуан-цзы, ни Ле-цзы. И уж тем более у них не было доступа к практическому даосизму. Медитации, психо-духовные практики, практики создания «талисманов» и «заклинаний», традиция экстатических путешествий на встречу с божествами, поиск бессмертия в разных формах — всё это оставалось практически неизвестным страстным и искренним искателям эпохи Серебряного века.
Им приходилось прорываться через шифровку и символизм и вслепую, доверяя только собственному сердцу, нащупывать намёк на истинный опыт в древних текстах.
Перевод Ян Хин-шуна стал одним из центральных текстов, помогающим советской интеллигенции находить достоинство в простоте.
Сам Ян Хин-шун родился в Китае в 1904 г., но в юности переехал в Россию, стал выдающимся учёным-философом. Его тщательный академический перевод Дао дэ цзин вышел в 1950 году — на пике сталинской идеологии. Текст был тщательно закамуфлирован в многослойную упаковку марксистско-ленинских предисловий, комментариев, дополнений и разъяснений. Насколько искренне верил сам Ян Хин-шун в советскую идеологию — спорят до сих пор. Но если прорваться сквозь толщу советизма и академизма, то обнаруживается глубокий, поэтичный, искренний и тщательный перевод ядра даосской мудрости на русский язык.
Советский интеллигент 1960-х–80-х годов был прекрасно натренирован очищать любой материал от идеологической маскировки. И умел сам прятать искренние движения сердца в мудрёный лабиринт официоза. Слова Дао дэ цзин в блестящем переводе Ян Хин-шуна — если отбросить идеологию, — оказались даром, секретным ингредиентом для любого искреннего, честного, думающего человека того времени. Главное, что Дао дэ цзин подарил советскому интеллигенту — это право быть собой. Достоинство в невовлечённости. Советский проект — при всех его несомненных научных, социальных достижениях — принёс в жертву общему частное. Вне общественного блага, вне строительства коммунизма, наедине с собой и звёздным небом — человек оставался потерянным как уличный котёнок. Кто-то искал вневременной смысл в бардовской песне и чае у костра. Кто-то находил смысл в поэтических вечеринках с портвейном в коммуналке. Для многих Дао дэ цзин стал путём в самоценность человека как такового. Идеология твердила, что ты ценен, потому что ты винтик в великой стройке. Дао дэ цзин сказал, что ты капля, маленькая капля, в которой отражается Космос, Дао. И чем тише ты будешь, тем более явно в тебе проступит Бесконечность.
Герои Андрея Васильевича Мягкова и в «Иронии судьбы», и в «Служебном романе» идеально демонстрируют строки Лао-цзы
Кто встал на цыпочки, долго не простоит.
Кто широко шагает, далеко не уйдет.
Кто имеет свой взгляд, немногое поймет.
Кто имеет свою правду, немногих убедит.
Кто рвется вперед, славы не стяжает.
Кто радеет за себя, долго не проживет.
Слабость против силы. Гибкость против жёсткости. Не-пафосные, не-героические герои часто становились центром книг и фильмов эпохи застоя.
И сегодня 50 лет с тех пор, снова звучит тема Сигма-боя. Без лишнего само-пиара и демонстративности, тихая опора на себя, пространство личной тайны и философии, независимость и самостоятельность в мышлении и позволение другим думать как им вздумается.
Именно этот путь исследования природы Бытия и Небытия предлагал Лао-цзы. Свой труд он написал не ради потомков, не ради нравоучительства, не ради славы.
Лао-цзы служил хранителем императорской библиотеки. Это был очень высокий пост. По сути это значило наставник императора. Он консультировал правителя в том, как управлять государством, чтобы в мире был небесный порядок и природная гармония. Придворный мудрец, философ, астролог, историограф. Но в какой-то момент он осознал, что все его наставления о том, как поддерживать в стране здоровое устройство, не приживаются в умах правителей и ничего не улучшают. Глухота правителей к голосу Дао, дворцовые интриги, обнищание народа, военные конфликты, привели Лао-цзы к точке кризиса и признания бессмысленности своей должности. И он решил самоустраниться. Сев в повозку, запряжённую первоцветным быком, Лао-цзы отправился прочь от прогнившей цивилизации в чистоту западных гор.
Пограничник — хранитель границы по имени Инь Си — упросил Лао-цзы оставить после себя хоть что-то, описать какой-то Путь, который можно было бы осуществить в стране для пользы мира после его ухода. Лао-цзы пришлось что-то написать — около 5000 иероглифов, — чтобы настойчивый пограничник отпустил его. И первые строки в его тексте:
Путь, который можно осуществить — не настоящий Путь,
Слово, которым можно назвать — не настоящее Слово.